Хорошие истории делают нас хорошими. Сайт о Любви, добре и счастье.

#128 Алые паруса

2 февраля 2010 10:02, fresy-grant

rating55

Соседку мою звали Марьяна. Не Марина или Маша там какая-нибудь, а Марьяна - так сама про себя с важностью говорила она, высоко задирая носик с веснушками. И каждый раз это произносилось так, как будто она называла свою фамилию, принадлежащую к старинному аристократическому роду, а собеседник не признавал ее происхождения. А знакомилась она часто и со всеми подряд. По крайней мере, я часто была тому свидетельницей, когда сидела с коляской во дворе, - она прибегала со школы с новыми знакомыми, но всегда здоровалась со мной.

Друзья ее менялись очень часто, но нас с ней связывала какая-то странная дружба. Она могла часами сидеть возле меня на скамейке и рассказывать (всегда шепотом, если ребенок спал) небывалые вещи - про ее друзей и подружек, про путешествия. Эта ее естественность в сочетании с рыжими косичками что-то глубоко трогала в душе. Несмотря на значительную разницу в возрасте, мы были на равных. Конечно, я понимала, что все ее рассказы - просто вымысел, детская мечта, потому что не было у нее никаких путешествий - мать работала с утра до ночи, по вечерам через открытые окна часто было слышно, как она кричала на дочь. Отца ее я и вовсе никогда не видела. Девочка была предоставлена сама себе весь день, и тем больше мне хотелось ее поддержать, но я не могла найти другого способа, кроме как принимать участие в ее вымышленных рассказах.

Марьянка была воспитанной девочкой, и такой же воспитанный у нее был кот - пожалуй, он один со всего двора не пытался залезать в чужие окна. Наверное, потому что хозяйка варила ему чудесные супы - из картошки с овсянкой, именно с овсянкой! Частенько в суп попадали мясные обрезки, которые я передавала. Казалось, кот обо всем знал, потому что всегда выражал мне свою признательность - расшаркиваясь в кошачьем реверансе возле скамейки.

Не могу припомнить всех рассказов в деталях, ведь тогда голова была забита заботами и волнениями молодой мамы, но как оказалось, они крепко засели у меня в сознании и всплывают именно в самые нужные моменты.
Марьяна умела ошарашить меня своим философским взглядом на жизнь:
"Все мечты живут на горизонте."
"Это вам на географии рассказывали?" - улыбнулась я.
Она сделалась вдруг серьезной.
"Почему же?" - спросила я.
"Потому что, ты всегда думаешь, что дойдя до горизонта ты достигнешь своей цели, но только тогда ты поймешь, что этого не произошло, и горизонт все также маячит впереди."

Тщетно я тогда пыталась выяснить, на каком уроке им такое рассказывали. Со временем я уже не удивлялась ее непонятной мудрости.

Помню, как-то раз долго мы с ней спорили, обсуждая "Алые паруса". Я ей доказывала, что это всего лишь красивая сказка, а она мне объясняла, что только так и бывает в жизни.

"Конечно, перекрасить паруса для богатого человека - это ерунда, но между ними - пропасть в воспитании, образовании, отношении к жизни. Как ее убрать?" - говорила я.

Марьяна о чем-то задумалась и ответила: "Я думаю, что он не перекрашивал паруса. Просто на рассвете солнце само их раскрасило в алый цвет."
"Хорошо, а как же было после рассвета? Обман бы тогда раскрылся."
"А ей уже тогда было не важно. Ведь не стали же они жить в той лодке."

Месяца через три они с матерью переехали, и больше мы не виделись.

А сейчас я вдруг вспомнила этот разговор, как она была права! И почему нам бывают так важны алые паруса, если мы больше ни разу в жизни на них не посмотрим?

И мне стало спокойно за мою давнюю подругу - я уверена, что сейчас у нее все хорошо, если такие вещи она понимала уже в 12 лет.

http://fresy-grant.livejournal.com/42400.html

Проголосовать за историю Оставить комментарий
 

#127 Простая жизнь

1 февраля 2010 10:01, Аноним

rating74

Клерк, выйдя из канцелярии, взглянул на дворец императора с его сверкающими куполами, и подумал: «Как жаль, что я не родился в королевской семье, жизнь могла бы быть такой простой…» И пошёл по направлению к центру города, откуда слышался ритмичный стук молотка и громкие крики. Это рабочие строили новое здание прямо на площади. Один из них увидел клерка с его бумажками и подумал: «Ах, почему я не пошёл учиться, как мне велел отец, я мог бы сейчас заниматься лёгкой работой и переписывать тексты весь день, и жизнь была бы такой простой…»

А император в это время подошёл к огромному светлому окну в своём дворце, и взглянул на площадь. Он увидел рабочих, клерков, продавцов, покупателей, детей и взрослых, и подумал о том, как, наверное, хорошо весь день быть на свежем воздухе, заниматься физическим трудом, или работать на кого-то, или вовсе быть уличным бродягой, и совсем не думать о политике и о прочих сложных вопросах.

— Какая, наверное, простая жизнь, у этих простых людей, — проговорил он еле слышно.

Проголосовать за историю Комментарии (2)
 

#126 Однажды в пустыне ты встретишь человека

31 января 2010 22:50, Rihard

rating51

Однажды в пустыне ты встретишь человека.

Шаги Его быстры, но легки, как движение летнего ветерка.
Одежды Его просты, но белоснежны, как горные вершины под ярким солнцем.
Помыслы Его далеки и непостижимы, как облака в бесконечно голубом небе.

И ты почувствуешь себя шумным, как идущая с гор лавина.
И ты почувствуешь себя грязным, как тающий снег весной.
И ты почувствуешь себя приземлённым, как плющ, вьющийся между камнями.

Но ты уже не сможешь остаться таким, как был до встречи с Ним.

И ты пойдёшь дальше своей дорогой.

Но ты пойдёшь за Ним.

Однажды в пустыне ты встретишь…

Проголосовать за историю Комментарии (2)
Тэги: Бог
 

#125 Сыграть с Богом в четыре руки

30 января 2010 16:40, Дракончик

rating88

Из желания вознаградить успех маленького сына в занятиях музыкой, мать привела его на концерт Великого Музыканта. Она усадила ребёнка в зале и, увидев знакомую, подошла к ней поздороваться.

Мальчик, который первый раз был на концерте, тем временем встал и решил исследовать местность. Увидел дверь с надписью «Вход воспрещён», он, конечно же, тут же вошёл в дверь.

Тем временем, в зале погас свет перед началом концерта. Мать поспешила на своё место, но не обнаружила там своего сына. Внезапно занавес поднялся, и лучи прожектора осветили сцену. Вот тут мать охватил ужас, потому что она увидела на сцене своего маленького сына, который сидел за роялем и невинно играл нехитрую, недавно разученную мелодию.

И в этот же самый момент, стремительной и лёгкой походкой на сцену вышел Великий Музыкант. Публика ахнула. Но Великий Мастер подошёл к мальчику и сказал:
— Не останавливайся. Продолжай играть.
Наклонившись, Музыкант стал исполнять левой рукой басовую партию. Затем, его правая рука опустилась на клавиатуру с другой стороны от ребёнка, и он добавил живое, бегущее obbligato.

Аудитория была совершенно очарована.

Вместе, Великий Пианист и Мальчик превратили нелепую, забавную ситуацию в удивительную, уникальную, и подарили аудитории абсолютно неповторимый момент.

Какой бы ни была ситуация, Господь шепчет:
— Не останавливайся, продолжай играть. И вместе, мы соберём мелкие осколки в Творчество, Мое Творчество.

Проголосовать за историю Комментарии (1)
 

#124 Смотреть на мир чужими глазами

30 января 2010 16:35, Rihard

rating67

Случилось так, что два даоса, старый и молодой, решили выяснить, чей дар видения лучше.

– Стоит мне захотеть, – расхвастался молодой даос, – и я вижу чужие жизни – прошлые, будущие и настоящие. Пять долгих лет жил я в отшельничестве, проводя время в размышлениях и медитации, прежде чем смог обрести эту способность...

Пока он хвастался, к даосам подошла женщина и спросила, не проходил ли мимо них по дороге красивый высокий юноша.

– Он пошел к реке, – ответил старый даос.

Женщина поблагодарила старика и поспешила в указанном направлении.

Удивился молодой хвастун. Пока мы здесь стояли, мимо прошел лишь невысокий пожилой человек с уродливой внешностью.

– Все верно, – сказал старый даос, – но женщина спрашивала о своем сыне, а для нее он всегда будет красив и молод.

Проголосовать за историю Комментарии (1)
 

#123 Дорожите счастьем, дорожите!

29 января 2010 09:37, Аноним

rating81

Дорожите счастьем, дорожите!
Замечайте, радуйтесь, берите
Радуги, рассветы, звезды глаз -
Это все для вас, для вас, для вас.

Услыхали трепетное слово -
Радуйтесь. Не требуйте второго.
Не гоните время. Ни к чему.
Радуйтесь вот этому, ему!

Сколько песне суждено продлиться?
Все ли в мире может повториться?
Лист в ручье, снегирь, над кручей вяз...
Разве будет это тыщу раз!

На бульваре освещают вечер
Тополей пылающие свечи.
Радуйтесь, не портите ничем
Ни надежды, ни любви, ни встречи!

Лупит гром из поднебесной пушки.
Дождик, дождь! На лужицах веснушки!
Крутит, пляшет, бьет по мостовой
Крупный дождь, в орех величиной!

Если это чудо пропустить,
Как тогда уж и на свете жить?!
Все, что мимо сердца пролетело,
Ни за что потом не возвратить!

Хворь и ссоры временно отставьте,
Вы их все для старости оставьте
Постарайтесь, чтобы хоть сейчас
Эта "прелесть" миновала вас.

Пусть бормочут скептики до смерти.
Вы им, желчным скептикам, не верьте -
Радости ни дома, ни в пути
Злым глазам, хоть лопнуть, - не найти!

А для очень, очень добрых глаз
Нет ни склок, ни зависти, ни муки.
Радость к вам сама протянет руки,
Если сердце светлое у вас.

Красоту увидеть в некрасивом,
Разглядеть в ручьях разливы рек!
Кто умеет в буднях быть счастливым,
Тот и впрямь счастливый человек!

И поют дороги и мосты,
Краски леса и ветра событий,
Звезды, птицы, реки и цветы:
Дорожите счастьем, дорожите!

Эдуард Асадов

Проголосовать за историю Комментарии (4)
 

#122 Последний лист

28 января 2010 09:49, Славик

rating60

В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету!


И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич- Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали "колонию".

Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси - уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Воcьмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия.

Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мхом переулков, он плелся нога за ногу.

Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.

Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор.

- У нее один шанс... ну, скажем, против десяти, - сказал он, стряхивая ртуть в термометре. - И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает?

- Ей... ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.

- Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины?

- Мужчины? - переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. - Неужели мужчина стоит... Да нет, доктор, ничего подобного нет.

- Ну, тогда она просто ослабла, - решил доктор. - Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой пациент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти вместо одного из десяти.

После того, как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм.

Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула.

Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в литературу.

Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала - считала в обратном порядке.

- Двенадцать, - произнесла она, и немного погодя: - одиннадцать, - а потом: - "десять" и "девять", а потом: - "восемь" и "семь" - почти одновременно.

Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.

- Что там такое, милая? - спросила Сью.

- Шесть, - едва слышно ответила Джонси. - Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.

- Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.

- Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?

- Первый раз слышу такую глупость! - с великолепным презрением отпарировала Сью. - Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь... позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.

- Вина тебе покупать больше не надо, - отвечала Джонси, пристально глядя в окно. - Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я.

- Джонси, милая, - сказала Сью, наклоняясь над ней, - обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору.

- Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? - холодно спросила Джонси.

- Мне бы хотелось посидеть с тобой, - сказала Сью. - А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.

- Скажи мне, когда кончишь, - закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, - потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, - лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.

- Постарайся уснуть, - сказала Сью. - Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.

Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.

Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глаза очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.

- Что! - кричал он. - Возможна ли такая глупость - умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси!

- Она очень больна и слаба, - сказала Сью, - и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, - если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик... противный старый болтунишка.

- Вот настоящая женщина! - закричал Берман. - Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!

Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.

На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы.

- Подними ее, я хочу посмотреть, - шепотом скомандовала Джонси.

Сью устало повиновалась. И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща - последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.

- Это последний, - сказала Джонси. - Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я.

- Да бог с тобой! - сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке. - Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной?

Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми.

День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.

Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору.

Лист плюща все еще оставался на месте.

Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке.

- Я была скверной девчонкой, Сьюди, - сказала Джонси. - Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном... Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь.

Часом позже она сказала:

- Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив.

Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.

- Шансы равные, - сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. - При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.

На другой день доктор сказал Сью: - Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход - и больше ничего не нужно.

В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая ярко синий, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой - вместе с подушкой.

- Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, - начала она. - Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана - он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.

О'Генри

Проголосовать за историю Оставить комментарий
logo for vk.com
logo for vk.com

Новости:

Истории на почту
Дорогие посетители, получать истории на почту или читать RSS стало приятней. Теперь тексты историй представлены полностью. Прекрасного лета!
4 июля 2011 14:14
 
500 историй
Количество историй на сайте достигло 500. Спасибо всем за участие, проявленные доброту и тепло!
23 июня 2011 16:51